«Нужник»

поэма Александра Чака, подстрочник с латышского

сделан Марцисом Гасунсом, ст. датируется 1934 г.

 

 

I

 

За узкой лестницей наверху, на третьем этаже,

Где коридор и кошки покрепче пахнут,

Где кончаются у постояльцев кладовые,

Лежит сортир за легко-бурыми дверями.

 

Почивает фешенебельный, знойный, полный дурных мух,

Которые кусаются до сердца неожиданно и зло,

Узеньким окошком смотрит в даль синюю

И в горные стены, которые около него чадят.

 

Крупный клен до него ветки протягивает,

И по ночам, когда дворы внизу стемнеют,

Шуршит, гнет еле слышно зеленую шею.

Горбится ли из-за рыжих, крепких соков,

Что нужник преподносит его корням

Из глубины его выложенного кирпичами чрева?

Но иногда, весенними ночами, влажными,

Когда по окраинам стонут мандолины печально,

Когда копченой салаки тучная амбра румяна

Через окна струится и садится в листве деревьев,

Когда резеда со своим тщедушным благоуханием

Приходит в бульвары к бензину и газам,

Поднимается в нужник через тесную, темную клетку

От синевы звезда трепещущая и алая.

Падает всю ночь в паутине падкая до чего-то

И покачивается в ней, как кусок золота, блестя.

 

Гордый лежит нужник за дверями цвета загара,

Один всего на весь этот дом.

К нему жильцы приходят как гуси

Со всех этажей, квартир и дворов.

 

И часто утром около того часа,

Когда все встают, чтоб на работу пойти,

Около него люди в длинные очереди стоят

И, безмолвствуя, ждут каждый своей.

 

Если в случае таком кто засиделся слишком

И задерживает и не пускает других,

То кулаки шлепаются в коричневые двери

И нотабена слышна через зубы.

 

Приходит также и владелец дома ежедневно.

Кто знает, может даже с улицы войти

И облегченный прочь уйти улыбающийся.

Но, только постороннего заметит кто из баб,

Которая поблизости обитает, то шум поднимет эдакий,

Что скоро услышит это двор весь и улица.

Та будет громко кричать, схватит из угла метлу

И в узкий лестничный проем дорогу загородит.

Так наскоро почти что весь дом в помощь ей пойдет,

Повизгивать ребята будут в шайке, мужики кулаками будут крутить,

А жены будут ругать вескими, острыми словами,

Побежит дворничиха за будочником ближним:

И только случай может тогда чужого спасти.

Хранит от посторонних дом свой нужник

Как святыню, которую посторонний может осквернить.

Может экзема у того по ляжке елозит,

Иль огневик, что гноится зеленый и горький.

Иль ссадина другая, которая кости медленно съедает,

И выплюнет те как томную карую слизь.

Или болезнь, что уличная девка продает

За четыре лата вместе со своей любовью.

Дом свой нужник от прочих бережет,

А также настрого следит за домочадцами:

- Зачем тот длинный, криволинейный, в пестрых штанах

Три недели уже кругом как бродит трезвый,

Али та ярыга белокурая

В там виновата. С той ночами ходил он

И в подворотнях тёрся почти часами.

 

И Янка, тот, который с шестой квартиры

Опять намазал в чесотку себе бедра.

Он чешется всегда, когда играет в мяч.

И старую Круминьени, ту с подворья,

Не мучает ли понос перед вечером Купалы?

Там слишком постное питание, кишка умаянная,

Помирать, однако, еще не хочет. Жилистая чрезмеру.

 

II

 

Приходит каждую пятницу всегда около пяти

Снизу дворничиха толочь помещение нужника.

Та моет пол, потом известью

Его протрусит, чтобы воздух чище стал,

Из углов вырывает синюю паутину,

Ветошкой раз пройдется по оконной клетке,

У дверей в угол ставит палку новую,

С той можно вниз протолкнуть заторы частые,

Которые случаются в резко завернутом проходе

Книзу.

 

Слишком мелка уборная. Как кулак,

Полпомещения занимает сиденье темно-коричнево,

Фасон его – сундук подбий к стене,

К ней ближе чем положено прорезана дыра,

От той книзу криво идет сточная труба,

Полметра длиной, рукавом (/локтем) в лево.

 

Проложен лаз чуть-чуть с края,

Тот толщиной в четыре пальца, больше нет,

Куда садится тому, кто пришел ради себя самого.

Он неловкий достаточно, слишком близок к стене,

Та пачкает одежду, крытая дешевой известью,

И также сидение порядком тяжеловато,

Особенно, если человек стар или коренастый,

Тискает левое бедро сидя близко к стене.

То затекает кровью всегда, кажется даже вздувается немножко

И засыпается колючими и жгучими огоньками.

Про это сказано премного хозяину с просьбой

О перестройке. Тот и виду не подает.

Поверхность вокруг отверстия темного оттенка,

Между ней и самым краем ящика

Совсем уже высижено дерево почти как молоко

Сияет, покрытий блеклым, подвижным светом,

Который падает вниз от клетки об четыре угла.

В ней видны и мелкие стержни

И грязь ноздревин и угловатая текстура

Сидением назвали это. Перед тем, как сесть на него,

Бумагой каждый вытирает его до тех пор, пока

Потеплеет и премного чище станет прежнего.

Кто пуглив, газету под собой стелет,

Никто не поднимается в ботинках на него

И не мочит ни на сидение, ни пол,

Разве что по пьянке или веселясь,

Всего однажды меж рабочих, которые на первом этаже,

Попался этакий – растрепа и распущенный,

После него нужник всегда был - зеленое море,

Мокрая крышка сиденья и пол был в наводненье,

Которое несло кислый запах лестничному проему.

 

И сколько раз того дворничиха не пыталась поймать,

Даже вымаливала и грозила сколько хватило сил,

Он каждый раз умел как-то выкрутиться,

Что виноват другой, не он. Пойди узнай!

Пока в конце концов его не рассекретила девчонка дворничихи,

Зычная, прыткая девочка с светлыми волосами,

Которая поставлена была за ним на лестнице понаблюдать.

Тот доказывать стал вескими и оборотами ясными речи,

Что в сортире после него (/перед ним) было чисто

Все – коричневый пол, сидение и порог,

А теперь озеро, изволь, в котором и утонуть не трудно.

 

III

 

Когда приходят дети, те забираются на ящик смело,

И сидя так до пола ноги их не достают.

Поэтому бок ящика протерся белым

И сияет будто вымазан неаккуратно глиной.

 

Под сидением у ларя также пол

Отсвечивает сероватый, шероховатая поверхность потускнела,

Их взрослые проскребли ногами,

Когда встают и вправляют одежду (/рубашку иль блузу в штаны или юбки).

 

IV

 

Переливаются обе стены – известью, землистые

А потолок загнивает, показывает свои внутренности

И часто ссыпает на голову песчинки,

Когда мимоходом на улице грузовик

На короткий миг сотрясет это здание.

 

На стенах надписи и дивные стишки,

Которые полны развязных слов любви

И бешеных страстей, а также и разврата.

Там часто рядом наивными, грубыми слогами

Ухмыляется сальная мудрость и склонность падкая,

Иль глупость эдакая, такая узкость ума,

Что губы раскроются иной раз в легкой усмешке,

Зачастую же сожаление и боль возникнет в сердце.

 

Никто не смарывает их, но втихомолку почитывают

И часто дописывают по строчке рядом,

Эх, немножко свинства чешется у каждого за ногтями.

 

Меж них большие, малые чертежи от руки,

Те показывают плоть во всей наготе

Со всем арсеналом и формами любви.

Истлевает в них матёрый задор и сила

Там в такой ясности и откровенности

И в наивном нахальстве маленький человек

Себе представляет всю подноготную амура.

Почти что людьми перестают те быть,

Но охладелые боги, для которых красота есть везде.

Да, сила и вечность, там вставленные, царствуют.

 

В рисунках этих затейливая острота виднеется,

Те гравированы в извести почти что в толстом дереве,

Те созданы ветреной, дубовой рукой,

Лежат образом простым и нерушимым.

Торчат мужчины, у тех мускулы и башки

Как вылитые в бронзе могучие и светлые.

Бледнеют женщины с крупными, широкими бедрами.

Медовыми животами и величественными персями,

Которые много увлечений и молока могут дать.

 

Там нет единой даже упругой легкой фигуры

Иль слишком грузные те, иль тощие не в меру

Как святые в прохладной темноте соборов.

Недостает между отдельными частями соразмерности.

Подобно орлу голова, ноги слишком куцые,

Зато руки длинные что дубины и дрючки

С раскошенными и мертвенными пальцами.

И только брюхо во всех начертаниях огромно

Как живого и носитель всего святого.

 

И человеку, куда бы он потом не шел –

На палубах, в деревне, в тяжелой выручке  -

Эти вирши пламенные и вирши пряные

И рисунки, полные бурого угара,

До старости сопроводят, пойдут за ним,

Как раскаленное свечение, как пыл в крови,

Которые в венах навеют давние, шальные мысли,

Пойдут раскаливая, ноя, а также с упоением улыбаясь.

Те поглотит себе память глубоко как якорь,

Над ним дыхание будет спотыкаться. И в мозгах

Возникнут приведений химерические грезы.

 

От живописи пещеры этой вроде Ляско,

Еще в ребячестве обученный

Распознавать вместительный дурман любви,

Ее величавую косность и низменность

И алчным взглядом, расправленным умом

Он наверняка наточит свое уменье в ней

В любви житейской, которая с созвездий

На стены сортира спустилась нагая

И не вознестись ей уже вторично.

 

Он выучен уже парнишкой (/в младенческие годы)

Распознавать, обольстительный соблазн тела

И выливать в своих сновидениях первые откровения

И в краюшках губ – впервые снисхождение.

Излить в бездне глаз сноровистое пламя впервые

Как щука, которая сверкнула мимо терзать,

Если попадет на форсунью или просто тело.

 

И в тех едких и горьких стихах

Прочел, наверняка, добрый малый

И пойманы тихо под нежным его языком

Те гнусные глаголы ярости и крови с тех пор.

 

Которые выкрикивают после пылким баритоном

Иль в изломанном воздухе мышастых кабаков

Иль вскинуть на томное плечо жены

Иль жахнуть в лицо им другу, жизни всей.

Промозглые слова полны ропотливости.

Как изнурительная слизь внутри нутра останется.

 

V

 

Спустя год, в глухомань зимнего вечера

После десяти, когда луна хлёстко сияет,

Открывают вешало-ворота мямлящие станы,

Поскрипывают жалко петельки. И как титанические крылья

В обе стороны неторопливо просияют ворота.

Через подворотню во двор прогремела коляска.

Покоятся сооруженные на ней деревянные ящики,

Два рта у них. Уступ широкий на одном,

А другой под боком в конце большого,

Итого три таких вот в телеге.

С чумазыми и низкими коренниками,

Масть облезлая в прошлогодние снопы,

С мокрых, обледенелых ноздрей

Как мелкий пушок дыхание пестрит.

 

Мёрзнут по бокам ящиков ветхие, продолжительные загогулины

И глубоки черпаки в статных, цепких жердях.

Все обледенело. Все четыре бока ящиков

Покоятся густой обмазкой грязи.

На улице рядком остаются две телеги.

Над водостоком, вдоль самый край мостовой

Временами капнет на кругляш иная капля,

На миг единый застывает там подобно живому существу,

Тогда очнется и наспех пролезет в песок,

Который в местах слива на гололёде лежит.

Ту упряжку, которая во двор гремя приходит,

До середины укатит и тогда сворачивает лошадь,

Под кленом входят в двор четыре мужичонка,

Один остался на улице лошадь стеречь.

 

Стоит дворничиха с фонарем рядом,

Те тут же хватают лом голыми руками,

Ломают, отделяя от галок слой льда

И отпечатают черный люк сортира.

Исступленная волна аромов хлынула вверх,

Опирают водовороты как истуканские вышки

Поперек небу, вдоль стен строений гладких,

Хлопают крылья в прогонах и в воротах.

Чрез щели в окнах проникает во все камеры,

Душит снег, выламывают ветки клена вниз

И сгуститься в синий холод словно молоко,

Поднимается до губ как тяжелая, шершавая ладонь

И покомкает дыхание и забьёт легкие.

 

Мурчат домочадцы что-то в первом сне,

Когда вонь около постелей застывает.

На одеяла ползком, тепло в ноздри врывается

Навешивая вместо штор легкий ледяной узор,

Дверь затворит и сердится на жизнь.

 

Из комнаты в комнату вонь тихо разливается,

Перешагивает пороги, нежно их касаясь,

Через полуоткрытые двери выныривают тонкой струей,

Через дверную скважину как эфемерное курево дымится,

До баб доходит, усмехаются, после присматриваются,

Насколько крепко гвозди вбиты в стену,

 На кресла соскользнут ,  поднимаются до стола

И дотронется до яблок, которые в тарелке,

На покрытом скатертью пожжуживают в себе.

На комоде та находит длинный нож

И пальцем проведет по рукоятке и вздрогнет весь,

От холода стали и режущего спокойствия.

Протопает до печки, погреется немножко

И прильнет к стеклу, что выходит к трамваю,

Та видит там лампочку Осрама, коренных,

Забыв про все и смотрит долго, долго.

Пока, сама того не замечая, примерзнет к форточке

И превратиться в тонкий серебряный пушок.

 

Но четверо мужланов не чуют бриз,

Что, посвистывая, проносится мимо ушей.

Те медленно подводят телеги ближе

И пристраивают, чтобы было удобнее.

 

Фонарь лакает потёмки на краю ямы

И свет его как бирюзовые стрекозы,

То сям, то там высвечивает их фигуры,

То упадет на бороду, то перед щекой пронесется,

Вдруг блеснет мгновение на голенище башмака,

Пробушует по спине и плечами,

Между заплатками и широкими, глубокими пятнами,

То впорхнет в дырочку какую и растает в ней.

 

Пасмурная тяжесть легла на щеки обоих мужчин –

Те желонщики поднимают вверх полные ведра

И ловко топырят концы жердей в небе,

Чтобы, выливая в ящик, не въехать в клетки.

Перед тем, как вторично зачерпнуть до краев полные чаши

Они долго мешают глубокое брюхо проема,

Чтобы жижа стала бы ровнее и пронырливей.

Так чище можно вынуть содержимое

И выводимое распределить по ящикам.

 

На козлах извозчик. Ни слова не говорит.

Посасывает люльку и смотрит лошади в хвост,

А ухо его насторожено, слушая, как полнится бак,

Каждый звук слышит и за ним присматривает.

Достаточно ли жидкость перемешана и единообразна,

Не бьют ли черпальщики ковши по бокам

Чрез меру и чтобы не пробили зарубку в жестянке.

И только что заметит разгильдяйство какое-то,

Он вскинется как морж в смертный бой,

Ревя топорные слова над своей прорубью,

Спрыгнет с козла и пригрозит черным кулаком,

Вздрогнет и лошадь, зная праведный гнев хозяина.

 

Но черпальщики те, на что ни есть лучшие профессионалы,

Без звуков передвигается ковш, шестами поскрипывая,

У них рука быстрая и безошибочны движения,

А жижа мешана и рассыпчата в составе,

Как выпушенная чрез десять стальных сит.

Глазеет бледно луна. Кошки давятся в сараях

И мыши боятся выйти рыскать во двор.

 

У этих черпальщиков такое умение в руках,

Что, кажется, ковши путь свой сами,

Без ихней помощи вверх-вниз ходят.

И только капля редкая иной раз проскользнет,

Все влитое как окрыленное неведомыми крыльями

Валится, темно сверкая, в алчный рот ящика.

 

Когда ящик полон, тогда все троя те

Сходятся на миг. Покуривают и глотнут

Из фляжки сивуху. Молодого спрашивают,

Тот старый, что на козлах, как дело обстоит с женой.

Подумает тот, спустя минуту – кажется кончается.

Другой хихикнет и скажет – другую возьмешь.

Но молодой отворачивается и приуныл.

 

Старик опять на месте. Телега грохочет в воротах,

Другие там же становятся. Опять начинается работа.

Дымятся подворотники и дыхание бичует воздух.

Покрывает тело сырость тоненькая и копится усталость.

От сильной вони слезы натекают в глазах,

Над щеками ползут и как клопы воняют.

 

 

 

Комментарии русскому переводчику

1.                    Предыстория Чадарайниса как порядочного банковского клерка в скромно элегантной тройке, вроде Заболоцкого. Задумка стихотворения «Дом № 30», который в плане состоял бы из 12 песнопений в 7000 строк. Оригинал взят из № 2 лит. журнала «Karogs» за 1992 год

2.                    Вероятно, поэма не была окончена, так как поэт не опубликовал ее, поэтому, похоже, ее стоит сократить, оставив фрагменты. Нумерации в оригинале нет, она добавлена, чтобы облегчить воспринятые, на 5 мотивов

3.                    Обратить внимание на слова, обозначающие «вонь-ветер-дыхание», а также играть на антитезе «звездного неба-пола сортира»

4.                    Считаю, что стоит использовать высокопарный слог вроде Ломоносовской «Бороды», чтобы поведать о простых вещах, бурлеска прямо-таки какая-то

5.                    Четкого стихотворного размера нет, строфика меняется, но в переводе, думаю, надо быть более строгим. 11 слогов в строке, по 5 акцентов, если мое ухо к чему-нибудь да годиться, в каждой. Строфика свободная, но достаточно уравновешенная, звучит плавно и элегично.